Упражнение 495 в тумане то и дело показывались пролетая какие то птички


Михаил Пришвин - Зеленый шум (сборник)

Расставание и встреча

Наблюдал я с восхищением начало потока. На одном холме стояло дерево - очень высокая елка. Капли дождя собирались с ветвей на ствол, укрупнялись, перескакивали на изгибах ствола и часто погасали в густых светло-зеленых лишайниках, одевающих ствол. В самом низу дерево было изогнуто, и капли из-под лишайников тут брали прямую линию вниз в спокойную лужу с пузырями. Кроме этого, и прямо с веток падали разные капли, по-разному звучали.

На моих глазах маленькое озеро под деревом прорвало, поток под снегом понесся к дороге, ставшей теперь плотиной. Новорожденный поток был такой силы, что дорогу-плотину прорвало, и вода помчалась вниз по сорочьему царству к речке. Ольшаник у берега речки был затоплен, с каждой ветки в заводь падали капли и давали множество пузырей. И все эти пузыри, медленно двигаясь по заводи к потоку, вдруг там срывались и неслись по реке вместе с пеной.

В тумане то и дело показывались, пролетая, какие-то птички, но я не мог определить, какие это. Птички на лету пищали, но за гулом реки я не мог понять их писка. Они садились вдали на группу стоявших возле реки деревьев. Туда я направился узнать, какие это к нам гости так рано пожаловали из теплых краев.

Под гул потока и музыку звонких капель я, как бывает это и при настоящей человеческой музыке, завертелся мыслью о себе, вокруг своего больного места, которое столько лет не может зажить…

Я очнулся, услыхав песнь зяблика. Ушам своим не поверил, но скоро понял, что те птички, летевшие из тумана, те ранние гости - были всё зяблики. Тысячи зябликов всё летели, всё пели, садились на деревья и во множестве рассыпались по зяби, и я в первый раз понял, что слово "зяблик" происходит от "зяби". Но самое главное при встрече с этими желанными птичками был страх, - что, будь их поменьше, я, думая о себе, очень возможно, и вовсе бы их пропустил.

Так вот, - раздумывал я, - сегодня я пропущу зябликов, а завтра пропущу хорошего живого человека, и он погибнет без моего внимания. Я понял, что в этой моей отвлеченности было начало какого-то основного большого заблуждения.

Неведомому другу

Солнечно-росистое это утро, как неоткрытая земля, неизведанный слой небес, утро такое единственное, никто еще не вставал, ничего никто не видал, и ты сам видишь впервые.

Допевают свои весенние песни соловьи, еще сохранились в затишных местах одуванчики, и, может быть, где-нибудь в сырости черной тени белеет ландыш. Соловьям помогать взялись бойкие летние птички - подкрапивники, и особенно хороша флейта иволги. Всюду беспокойная трескотня дроздов, и дятел очень устал искать живой корм для своих маленьких, присел вдали от них на суку просто отдохнуть.

Вставай же, друг мой! Собери в пучок лучи своего счастья, будь смелей, начинай борьбу, помогай солнцу! Вот слушай, и кукушка взялась тебе помогать. Гляди, лунь плывет над водой: это же не простой лунь, в это утро он первый и единственный, и вот сороки, сверкая росой, вышли на дорожку, - завтра так точно сверкать они уже не будут, и день-то будет не тот, - и эти сороки выйдут где-нибудь в другом месте. Это утро единственное, ни один человек его еще не видел на всем земном шаре: только видишь ты и твой неведомый друг.

И десятки тысяч лет жили на земле люди, копили, передавая друг другу, радость, чтобы ты пришел, поднял ее, собрал в пучки ее стрелы и обрадовался. Смелей же, смелей!

И опять расширится душа: елки, березки, - и не могу оторвать своих глаз от зеленых свечей на соснах и от молодых красных шишек на елках. Елки, березки, до чего хорошо!

Лягушки ожили

Ночью мы сели в шалаш с круговой уткой. На заре хватил мороз, вода замерзла, я совершенно продрог, день ходил сам не свой, к вечеру стало трепать. И еще день я провел в постели, как бы отсутствуя сам и предоставляя себя делу борьбы живота и смерти. На рассвете третьего дня мне привиделся узорчатый берег Плещеева озера и у частых мысков льда на голубой воде белые чайки. Было и в жизни точно так, как виделось во сне. И до того хороши были эти белые чайки на голубой воде и так впереди много было всего прекрасного: я увижу еще и все озеро освобожденным ото льда, и земля покроется зеленой травой, березы оденутся, услышим первый зеленый шум.

Еще вчера повернуло на тепло и был слышен легкий раскат отдаленного грома.

Я, слабый от борьбы за жизнь, но счастливый победой, встал с постели и увидел в окно, что вся лужайка перед домом покрыта разными мелкими птицами: много было зябликов, все виды певчих дроздов, серых и черных, рябинники, белобровики, - все бегали по лужайке в огромном числе, перепархивали, купались в большой луже. Был валовой прилет певчих птиц.

Собаки наши, привязанные к деревьям, вдруг почему-то залаяли и как-то глупо смотрели на землю.

- Что гром-то наделал, - сказал сосед и указал нам в то место, куда смотрели собаки.

Сверкая мокрой спиной, лягушка скакала прямо на собак и, вот только бы им хватить, разминулась и направилась к большой луже.

Лягушки ожили, и это как будто наделал гром: жизнь лягушек связана с громом, - ударил гром - и лягушки ожили и уже прыгали, сверкая на солнце мокрыми спинами, и все туда - в эту большую лужу. Я подошел к ним, все они из воды высунулись посмотреть на меня: страшно любопытные!

На припеке много летает насекомых и сколько птиц на лужайке! Но сегодня, встав с постели, я не хочу вспоминать их названия. Сегодня я чувствую жизнь природы всю целиком, и мне не нужно отдельных названий. Со всей этой летающей, плавающей, бегающей тварью я чувствую родственную связь, и для каждой в душе есть образ-памятка, всплывающий теперь в моей крови через миллионы лет: все это было во мне, гляди только - и узнавай.

Просто, вырастая из чувства жизни, складываются сегодня мои мысли: на короткое время я расстался по болезни с жизнью, утратил что-то и вот теперь восстанавливаю. Так миллионы лет тому назад нами были утрачены крылья, такие же прекрасные, как у чаек, и оттого, что это было очень давно, мы ими теперь так сильно любуемся.

Мы потеряли способность плавать, как рыба, и качаться на черенке, прикрепленном к могучему стволу дерева, и носиться из края в край семенными летучками, и все это нам нравится, потому что это все наше, только было очень, очень давно. Мы в родстве со всем миром, мы теперь восстанавливаем связь силой родственного внимания и тем самым открываем свое же личное в людях другого образа жизни, даже в животных, даже в растениях.

К полудню, когда, как и вчера, слегка прогремело, полил теплый дождь. В один час лед на озере из белого сделался прозрачным, принял в себя, как вода заберегов, синеву неба, так что все стало похоже на цельное озеро.

В лесу на дорожках после заката поднимался туман, и через каждые десять шагов взлетала пара рябчиков. Тетерева бормотали всей силой, весь лес бормотал и шипел. Потянули и вальдшнепы.

В темноте, в стороне от города, были тройные огни: наверху голубые звезды, на горизонте более крупные желтые жилые городские огни и на озере огромные, почти красные лучи рыбаков. Когда некоторые из этих огней приблизились к нашему берегу, то показался и дым и люди с острогами, напоминающие фигуры с драконами на вазах Оливии и Пантикапеи.

Первый соловей

При выезде из реки в озеро, в этом уреве, в лозиновых кустах вдруг рявкнул водяной бык, эта большая серая птица - выпь, ревущая, как животное с телом, по крайней мере, гиппопотама. Озеро опять было совершенно тихое и вода чистая - оттого, что за день ветерок успел уже все эти воды умыть. Малейший звук на воде был далеко слышен.

Водяной бык вбирал в себя воду, это было отчетливо слышно, и потом "ух!" на всю тишину ревом, раз, два и три; помолчит минут десять и опять "ух"; бывает до трех раз, до четырех - больше шести мы не слыхали.

Напуганный рассказом в Усолье, как один рыбак носился по озеру, обняв дно своей перевернутой волнами вверх дном долбленки, я правил вдоль тени берега, и мне казалось - там пел соловей. Где-то далеко, засыпая, прогомонили журавли, и малейший звук на озере был слышен у нас на лодке: там посвистывали свиязи, у чернетей была война, и потом был общий гомон всех утиных пород, где-то совсем близко топтал и душил свою самку кряковой селезень. Там и тут, как обманчивые вехи, вскакивали на воде шеи гагар и нырков. Показалось на розовом всплеске воды белое брюхо малой щуки и черная голова схватившей ее большой.

Потом все небо покрылось облаками, я не находил ни одной точки, чтобы верно держаться, и правил куда-то все влево, едва различая темнеющий берег. Каждый раз, как ухал водяной бык, мы принимались считать, дивясь этому звуку и загадывая, сколько раз ухнет. Было удивительно слышать эти звуки очень отчетливо за две версты, потом за три, и так все время не прекращалось и за семь верст, когда уже слышалось отчетливо пение бесчисленных соловьев Гремячей горы.

Майские жуки

Еще не отцвела черемуха, и ранние ивы еще не совсем рассеяли свои семена, а уж и рябина цветет, и яблоня, и желтая акация, - все догоняет друг друга, все разом цветет этой весной.

Начался массовый вылет майских жуков.

Тихое озеро по раннему утру все засыпано семенами цветущих деревьев и трав. Я плыву, и след моей лодки далеко виден, как дорога по озеру. Там, где утка сидела, - кружок, где рыба голову показала из воды, - дырочка.

Лес и вода обнялись.

Я вышел на берег насладиться ароматом смолистых листьев. Лежала большая сосна, очищенная от сучьев до самой вершины, и сучья тут же валялись, на них еще лежали сучья осины и ольхи с повялыми листьями, и все это вместе, все эти поврежденные члены деревьев, тлея, издавали приятнейший аромат на диво животным тварям, не понимающим, как можно жить и даже умирать, благоухая.

profilib.net

Зеленый шум (сборник) читать онлайн

На моих глазах маленькое озеро под деревом прорвало, поток под снегом понесся к дороге, ставшей теперь плотиной. Новорожденный поток был такой силы, что дорогу-плотину прорвало, и вода помчалась вниз по сорочьему царству к речке. Ольшаник у берега речки был затоплен, с каждой ветки в заводь падали капли и давали множество пузырей. И все эти пузыри, медленно двигаясь по заводи к потоку, вдруг там срывались и неслись по реке вместе с пеной.

В тумане то и дело показывались, пролетая, какие-то птички, но я не мог определить, какие это. Птички на лету пищали, но за гулом реки я не мог понять их писка. Они садились вдали на группу стоявших возле реки деревьев. Туда я направился узнать, какие это к нам гости так рано пожаловали из теплых краев.

Под гул потока и музыку звонких капель я, как бывает это и при настоящей человеческой музыке, завертелся мыслью о себе, вокруг своего больного места, которое столько лет не может зажить…

Я очнулся, услыхав песнь зяблика. Ушам своим не поверил, но скоро понял, что те птички, летевшие из тумана, те ранние гости — были всё зяблики. Тысячи зябликов всё летели, всё пели, садились на деревья и во множестве рассыпались по зяби, и я в первый раз понял, что слово «зяблик» происходит от «зяби». Но самое главное при встрече с этими желанными птичками был страх, — что, будь их поменьше, я, думая о себе, очень возможно, и вовсе бы их пропустил.

Так вот, — раздумывал я, — сегодня я пропущу зябликов, а завтра пропущу хорошего живого человека, и он погибнет без моего внимания. Я понял, что в этой моей отвлеченности было начало какого-то основного большого заблуждения.

НЕВЕДОМОМУ ДРУГУ

Солнечно-росистое это утро, как неоткрытая земля, неизведанный слой небес, утро такое единственное, никто еще не вставал, ничего никто не видал, и ты сам видишь впервые.

Допевают свои весенние песни соловьи, еще сохранились в затишных местах одуванчики, и, может быть, где-нибудь в сырости черной тени белеет ландыш. Соловьям помогать взялись бойкие летние птички — подкрапивники, и особенно хороша флейта иволги. Всюду беспокойная трескотня дроздов, и дятел очень устал искать живой корм для своих маленьких, присел вдали от них на суку просто отдохнуть.

Вставай же, друг мой! Собери в пучок лучи своего счастья, будь смелей, начинай борьбу, помогай солнцу! Вот слушай, и кукушка взялась тебе помогать. Гляди, лунь плывет над водой: это же не простой лунь, в это утро он первый и единственный, и вот сороки, сверкая росой, вышли на дорожку, — завтра так точно сверкать они уже не будут, и день-то будет не тот, — и эти сороки выйдут где-нибудь в другом месте. Это утро единственное, ни один человек его еще не видел на всем земном шаре: только видишь ты и твой неведомый друг.

И десятки тысяч лет жили на земле люди, копили, передавая друг другу, радость, чтобы ты пришел, поднял ее, собрал в пучки ее стрелы и обрадовался. Смелей же, смелей!

И опять расширится душа: елки, березки, — и не могу оторвать своих глаз от зеленых свечей на соснах и от молодых красных шишек на елках. Елки, березки, до чего хорошо!

ЛЯГУШКИ ОЖИЛИ

Ночью мы сели в шалаш с круговой уткой. На заре хватил мороз, вода замерзла, я совершенно продрог, день ходил сам не свой, к вечеру стало трепать. И еще день я провел в постели, как бы отсутствуя сам и предоставляя себя делу борьбы живота и смерти. На рассвете третьего дня мне привиделся узорчатый берег Плещеева озера и у частых мысков льда на голубой воде белые чайки. Было и в жизни точно так, как виделось во сне. И до того хороши были эти белые чайки на голубой воде и так впереди много было всего прекрасного: я увижу еще и все озеро освобожденным ото льда, и земля покроется зеленой травой, березы оденутся, услышим первый зеленый шум.

Еще вчера повернуло на тепло и был слышен легкий раскат отдаленного грома.

Я, слабый от борьбы за жизнь, но счастливый победой, встал с постели и увидел в окно, что вся лужайка перед домом покрыта разными мелкими птицами: много было зябликов, все виды певчих дроздов, серых и черных, рябинники, белобровики, — все бегали по лужайке в огромном числе, перепархивали, купались в большой луже. Был валовой прилет певчих птиц.

Собаки наши, привязанные к деревьям, вдруг почему-то залаяли и как-то глупо смотрели на землю.

— Что гром-то наделал, — сказал сосед и указал нам в то место, куда смотрели собаки.

Сверкая мокрой спиной, лягушка скакала прямо на собак и, вот только бы им хватить, разминулась и направилась к большой луже.

Лягушки ожили, и это как будто наделал гром: жизнь лягушек связана с громом, — ударил гром — и лягушки ожили и уже прыгали, сверкая на солнце мокрыми спинами, и все туда — в эту большую лужу. Я подошел к ним, все они из воды высунулись посмотреть на меня: страшно любопытные!

На припеке много летает насекомых и сколько птиц на лужайке! Но сегодня, встав с постели, я не хочу вспоминать их названия. Сегодня я чувствую жизнь природы всю целиком, и мне не нужно отдельных названий. Со всей этой летающей, плавающей, бегающей тварью я чувствую родственную связь, и для каждой в душе есть образ-памятка, всплывающий теперь в моей крови через миллионы лет: все это было во мне, гляди только — и узнавай.

Просто, вырастая из чувства жизни, складываются сегодня мои мысли: на короткое время я расстался по болезни с жизнью, утратил что-то и вот теперь восстанавливаю. Так миллионы лет тому назад нами были утрачены крылья, такие же прекрасные, как у чаек, и оттого, что это было очень давно, мы ими теперь так сильно любуемся.

Мы потеряли способность плавать, как рыба, и качаться на черенке, прикрепленном к могучему стволу дерева, и носиться из края в край семенными летучками, и все это нам нравится, потому что это все наше, только было очень, очень давно. Мы в родстве со всем миром, мы теперь восстанавливаем связь силой родственного внимания и тем самым открываем свое же личное в людях другого образа жизни, даже в животных, даже в растениях.

К полудню, когда, как и вчера, слегка прогремело, полил теплый дождь. В один час лед на озере из белого сделался прозрачным, принял в себя, как вода заберегов, синеву неба, так что все стало похоже на цельное озеро.

В лесу на дорожках после заката поднимался туман, и через каждые десять шагов взлетала пара рябчиков. Тетерева бормотали всей силой, весь лес бормотал и шипел. Потянули и вальдшнепы.

В темноте, в стороне от города, были тройные огни: наверху голубые звезды, на горизонте более крупные желтые жилые городские огни и на озере огромные, почти красные лучи рыбаков. Когда некоторые из этих огней приблизились к нашему берегу, то показался и дым и люди с острогами, напоминающие фигуры с драконами на вазах Оливии и Пантикапеи.

ПЕРВЫЙ СОЛОВЕЙ

38

ruslib.net

Пришвин Михаил. Зеленый шум

шаром. Иволги очень любят переменную, неспокойную погоду им нужно, чтобы солнце то закрывалось, то открывалось и ветер играл листвой, как волнами. Иволги, ласточки, чайки, стрижи с ветром в родстве. Темно было с утра. Потом душно, и сюда пошла на нас большая туча. Поднялся ветер, и под флейту иволги и визг стрижей туча свалила, казалось, совсем куда-то в Зазерье, в леса, но скоро там усилилась и против нашего ветра пошла сюда черная, в огромной белой шапке Смутилось озеро ветер на ветер, волна на волну, и черные пятна, как тени крыльев, быстро мчались по озеру из конца в конец. Молния распахнула тот берег, гром ударил. Иволга петь перестала, унялись стрижи. А соловей пел до самого конца, пока, наверно, сто по затылку не ударила громадная теплая капля. И полилось, как из ведра.

Кончились майские холода, стало тепло, и зажухла черемуха. Затонаметились бутоны рябины и расцветает сирень. Зацветет рябина, и кончитсявесна, а когда рябина покраснеет, кончится лето, и тогда осенью мы откроемохоту и до самой зимы будем на охоте встречаться с красными ягодами рябины.Сказать, какой именно запах у черемухи, невозможно не с чем сравнить, ине скажешь. В первый раз, когда весной я понюхаю, мне вспоминается детство,мои родные, и я думаю о них, что ведь и они тоже нюхали черемуху и не могли,как и я, сказать, чем она пахнет. И деды, и прадеды, и те, что жили в товремя, когда пелась былина о полку Игореве, и много еще раньше, в совсемзабытые времена - все была черемуха, и пел соловей, и было множество разныхтрав, и цветов, и певчих птиц, и связанных с ними разных чувств ипереживаний, составляющих наше чувство родины. В запахе одной толькочеремухи соединяешься со всем прошлым. И вот она отцветает. В последний разя хочу поднести цветы к себе - в последней и напрасной надежде понятьнаконец-то, чем все-таки пахнет черемуха. С удивлением чувствую, что цветыпахнут медом. Да, вот я вспомнил, перед самым концом своим, цветы черемухипахнут не собой, как мы привыкли, а медом, и это говорит мне, что недаромбыли цветы. Пусть они теперь падают, но зато сколько же собрано меду!

    ВЕРХНЯЯ МУТОВКА

Утром лежал вчерашний снег. Потом выглянуло солнце, и при северномхолодном ветре весь день носились тяжелые облака, то открывая солнце, тоопять закрывая и угрожая...В лесу же, в заветрии, как ни в чем не бывало продолжалась весенняяжизнь... Какая восхитительная сказка бывает в лесу, когда со всех этажейлеса свешиваются, сходятся, переплетаются ветви, еще не одетые, но сцветами-сережками или с зелеными длинными напряженными почками. Жгутикизеленые черемухи, в бузине - красная кашица с волосками, в ранней иве,из-под ее прежнего волосатого вербного одеяльца, выбиваются мельчайшиежелтенькие цветочки, составляющие потом в целом как бы желтого, только чтовыбившегося из яичной скорлупы цыпленка.Даже стволы нестарых елей покрылись, как шерстью, зелеными хвоинками, ана самом верхнем пальце самой верхней мутовки явно показывается новый узелновой будущей мутовки...Не о том я говорю, чтобы мы, взрослые, сложные люди, возвращались кдетству, а к тому, чтобы в себе самих хранили каждый своего младенца, незабывали о нем никогда и строили жизнь свою, как дерево: эта младенческаяпервая мутовка у дерева всегда наверху, на свету, а ствол - это его сила,это мы, взрослые.

    РАССТАВАНИЕ И ВСТРЕЧА

Наблюдал я с восхищением начало потока. На одном холме стояло дерево -очень высокая елка. Капли дождя собирались с ветвей на ствол, укрупнялись,перескакивали на изгибах ствола и часто погасали в густых светло-зеленыхлишайниках, одевающих ствол. В самом низу дерево было изогнуто, и каплииз-под лишайников тут брали прямую линию вниз в спокойную лужу с пузырями.Кроме этого, и прямо с веток падали разные капли, по-разному звучали.На моих глазах маленькое озеро под деревом прорвало, поток под снегомпонесся к дороге, ставшей теперь плотиной. Новорожденный поток был такойсилы, что дорогу-плотину прорвало, и вода помчалась вниз по сорочьемуцарству к речке. Ольшаник у берега речки был затоплен, с каждой ветки взаводь падали капли и давали множество пузырей. И все эти пузыри, медленнодвигаясь по заводи к потоку, вдруг там срывались и неслись по реке вместе спеной.В тумане то и дело показывались, пролетая, какие-то птички, но я не могопределить, какие это. Птички на лету пищали, но за гулом реки я не могпонять их писка. Они садились вдали на группу стоявших возле реки деревьев.Туда я направился узнать, какие это к нам гости так рано пожаловали изтеплых краев.Под гул потока и музыку звонких капель я, как бывает это и принастоящей человеческой музыке, завертелся мыслью о себе, вокруг своегобольного места, которое столько лет не может зажить...Я очнулся, услыхав песнь зяблика. Ушам своим не поверил, но скоропонял, что те птички, летевшие из тумана, те ранние гости - были всезяблики. Тысячи зябликов все летели, все пели, садились на деревья и вомножестве рассыпались по зяби, и я в первый раз понял, что слово "зяблик"происходит от "зяби". Но самое главное при встрече с этими желаннымиптичками был страх, - что, будь их поменьше, я, думая о себе, оченьвозможно, и вовсе бы их пропустил.Так вот, - раздумывал я, - сегодня я пропущу зябликов, а завтра пропущухорошего живого человека, и он погибнет без моего внимания. Я понял, что вэтой моей отвлеченности было начало какого-то основного большогозаблуждения.

    НЕВЕДОМОМУ ДРУГУ

Солнечно-росистое это утро, как неоткрытая земля, неизведанный слойнебес, утро такое единственное, никто еще не вставал, ничего никто не видал,и ты сам видишь впервые.Допевают свои весенние песни соловьи, еще сохранились в затишных местаходуванчики, и, может быть, где-нибудь в сырости черной тени белеет ландыш.Соловьям помогать взялись бойкие летние птички - подкрапивники, и особеннохороша флейта иволги. Всюду беспокойная трескотня дроздов, и дятел оченьустал искать живой корм для своих маленьких, присел вдали от них на сукупросто отдохнуть.Вставай же, друг мой! Собери в пучок лучи своего счастья, будь смелей,начинай борьбу, помогай солнцу! Вот слушай, и кукушка взялась тебе помогать.Гляди, лунь плывет над водой: это же не простой лунь, в это утро он первый иединственный, и вот сороки, сверкая росой, вышли на дорожку, - завтра такточно сверкать они уже не будут, и день-то будет не тот, - и эти сорокивыйдут где-нибудь в другом месте. Это утро единственное, ни один человек егоеще не видел на всем земном шаре: только видишь ты и твой неведомый друг.И десятки тысяч лет жили на земле люди, копили, передавая друг другу,радость, чтобы ты пришел, поднял ее, собрал в пучки ее стрелы и обрадовался.Смелей же, смелей!И опять расширится душа: елки, березки, - и не могу оторвать своих глазот зеленых свечей на соснах и от молодых красных шишек на елках. Елки,березки, до чего хорошо!

    ЛЯГУШКИ ОЖИЛИ

Ночью мы сели в шалаш с круговой уткой. На заре хватил мороз, водазамерзла, я совершенно продрог, день ходил сам не свой, к вечеру сталотрепать. И еще день я провел в постели, как бы отсутствуя сам и предоставляясебя делу борьбы живота и смерти. На рассвете третьего дня мне привиделсяузорчатый берег Плещеева озера и у частых мысков льда на голубой воде белыечайки. Было и в жизни точно так, как виделось во сне. И до того хороши былиэти белые чайки на голубой воде и так впереди много было всего прекрасного:я увижу еще и все озеро освобожденным ото льда, и земля покроется зеленойтравой, березы оденутся, услышим первый зеленый шум.Еще вчера повернуло на тепло и был слышен легкий раскат отдаленногогрома.Я, слабый от борьбы за жизнь, но счастливый победой, встал с постели иувидел в окно, что вся лужайка перед домом покрыта разными мелкими птицами:много было зябликов, все виды певчих дроздов, серых и черных, рябинники,белобровики, - все бегали по лужайке в огромном числе, перепархивали,купались в большой луже. Был валовой прилет певчих птиц.Собаки наши, привязанные к деревьям, вдруг почему-то залаяли и как-тоглупо смотрели на землю.- Что гром-то наделал, - сказал сосед и указал нам в то место, кудасмотрели собаки.Сверкая мокрой спиной, лягушка скакала прямо на собак и, вот только быим хватить, разминулась и направилась к большой луже.Лягушки ожили, и это как будто наделал гром: жизнь лягушек связана сгромом, - ударил гром - и лягушки ожили и уже прыгали, сверкая на солнцемокрыми спинами, и все туда - в эту большую лужу. Я подошел к ним, все онииз воды высунулись посмотреть на меня: страшно любопытные!На припеке много летает насекомых и сколько птиц на лужайке! Носегодня, встав с постели, я не хочу вспоминать их названия. Сегодня ячувствую жизнь природы всю целиком, и мне не нужно отдельных названий. Совсей этой летающей, плавающей, бегающей тварью я чувствую родственную связь,и для каждой в душе есть образ-памятка, всплывающий теперь в моей кровичерез миллионы лет: все это было во мне, гляди только - и узнавай.Просто, вырастая из чувства жизни, складываются сегодня мои мысли: накороткое время я расстался по болезни с жизнью, утратил что-то и вот теперьвосстанавливаю. Так миллионы лет тому назад нами были утрачены крылья, такиеже прекрасные, как у чаек, и оттого, что это было очень давно, мы ими теперьтак сильно любуемся.Мы потеряли способность плавать, как рыба, и качаться на черенке,прикрепленном к могучему стволу дерева, и носиться из края в край семеннымилетучками, и все это нам нравится, потому что это все наше, только былоочень, очень давно. Мы в родстве со всем миром, мы теперь восстанавливаемсвязь силой родственного внимания и тем самым открываем свое же личное влюдях другого образа жизни, даже в животных, даже в растениях.К полудню, когда, как и вчера, слегка прогремело, полил теплый дождь. Водин час лед на озере из белого сделался прозрачным, принял в себя, как водазаберегов, синеву неба, так что все стало похоже на цельное озеро.В лесу на дорожках после заката поднимался туман, и через каждые десятьшагов взлетала пара рябчиков. Тетерева бормотали всей силой, весь лесбормотал и шипел. Потянули и вальдшнепы.В темноте, в стороне от города, были тройные огни: наверху голубыезвезды, на горизонте более крупные желтые жилые городские огни и на озереогромные, почти красные лучи рыбаков. Когда некоторые из этих огнейприблизились к нашему берегу, то показался и дым и люди с острогами,напоминающие фигуры с драконами на вазах Оливии и Пантикапеи.

    ПЕРВЫЙ СОЛОВЕЙ

При выезде из реки в озеро, в этом уреве, в лозиновых кустах вдругрявкнул водяной бык, эта большая серая птица - выпь, ревущая, как животное стелом, по крайней мере, гиппопотама. Озеро опять было совершенно тихое ивода чистая - оттого, что за день ветерок успел уже все эти воды умыть.Малейший звук на воде был далеко слышен.Водяной бык вбирал в себя воду, это было отчетливо слышно, и потом"ух!" на всю тишину ревом, раз, два и три; помолчит минут десять и опять"ух"; бывает до трех раз, до четырех - больше шести мы не слыхали.Напуганный рассказом в Усолье, как один рыбак носился по озеру, обнявдно своей перевернутой волнами вверх дном долбленки, я правил вдоль тениберега, и мне казалось - там пел соловей. Где-то далеко, засыпая,прогомонили журавли, и малейший звук на озере был слышен у нас на лодке: тампосвистывали свиязи, у чернетей была война, и потом был общий гомон всехутиных пород, где-то совсем близко топтал и душил свою самку кряковойселезень. Там и тут, как обманчивые вехи, вскакивали на воде шеи гагар инырков. Показалось на розовом всплеске воды белое брюхо малой щуки и чернаяголова схватившей ее большой.Потом все небо покрылось облаками, я не находил ни одной точки, чтобыверно держаться, и правил куда-то все влево, едва различая темнеющий берег.Каждый раз, как ухал водяной бык, мы принимались считать, дивясь этому звукуи загадывая, сколько раз ухнет. Было удивительно слышать эти звуки оченьотчетливо за две версты, потом за три, и так все время не прекращалось и засемь верст, когда уже слышалось отчетливо пение бесчисленных соловьевГремячей горы.

Еще не отцвела черемуха, и ранние ивы еще не совсем рассеяли своисемена, а уж и рябина цветет, и яблоня, и желтая акация, - все догоняет другдруга, все разом цветет этой весной.Начался массовый вылет майских жуков.Тихое озеро по раннему утру все засыпано семенами цветущих деревьев итрав. Я плыву, и след моей лодки далеко виден, как дорога по озеру. Там, гдеутка сидела, - кружок, где рыба голову показала из воды, - дырочка.Лес и вода обнялись.Я вышел на берег насладиться ароматом смолистых листьев. Лежала большаясосна, очищенная от сучьев до самой вершины, и сучья тут же валялись, на нихеще лежали сучья осины и ольхи с повялыми листьями, и все это вместе, всеэти поврежденные члены деревьев, тлея, издавали приятнейший аромат на дивоживотным тварям, не понимающим, как можно жить и даже умирать, благоухая.

К обеду поднялся очень сильный ветер, и в частом осиннике, еще непокрытом листьями, стволики стучали друг о друга, и это было тревожнослушать. Вечером началась гроза довольно сильная Лада от страха забралась комне под кровать. Она вовсе обезумела, и это продолжалось у нее всю ночь,хотя гроза уже и прошла. Только утром в шесть часов я вытащил ее на двор ипоказал, какая хорошая, свежая утренняя погода. Тогда она быстро пришла всебя.

    ОТЦВЕТАЕТ ЧЕРЕМУХА

По лопухам, по крапиве, по всякой зеленой траве рассыпались белыелепестки: отцветает черемуха. Зато расцвела бузина и под нею внизуземляника. Некоторые бутоны ландышей тоже раскрылись, бурые листья осинстали неясно-зелеными, взошедший овес зелеными солдатиками расставился почерному полю. В болотах поднялась высоко осока, дала в темную бездну зеленуютень, по черной воде завертелись жучки-вертунки, полетели от одного зеленогоострова осоки к другому голубые стрекозы.Иду белой тропой по крапивной заросли, так сильно пахнет крапивой, чтовсе тело начинает чесаться. С тревожным криком семейные дрозды гонят дальшеи дальше от своих гнезд хищную ворону. Все интересно: каждая мелочь в жизнибесчисленных тварей рассказывает о брачном движении всей жизни на земле.

    СУКОВАТОЕ БРЕВНО

Пыльца цветущих растений так засыпала лесную речку, что в ней пересталиотражаться береговые высокие деревья и облака. Весенний переход с берега наберег по суковатому бревну висит так высоко, что упадешь и расшибешься.Никому он не нужен теперь, этот переход, речку можно переходить простопо камешкам. Но белка идет там и во рту несет что-то длинное. Остановится,поработает над этим длинным, может быть, поест - и дальше. В конце переходая пугнул ее в надежде, что она выронит добычу, и я рассмотрю, что это такое,или, может быть, она вскочит на осину. Белка, вспугнутая, действительнобросилась вверх по осине вместе с добычей, но не задержалась, а большимполетом с самой верхушки перелетела вместе с добычей на елку и тамспряталась в густоте.

Снимал жгутики с осины, распускающие пух. Против ветра, солнца, какпушинки, летели пчелы, не разберешь даже - пух или пчела, семя ли растениялетит для прорастания или насекомое летит за добычей.Так тихо, что за ночь летающий осиновый пух осел на дороги, на заводи,и все это словно снегом покрыто. Вспомнилась осиновая роща, где пух в нейлежал толстым слоем. Мы его подожгли, огонь метнулся по роще, и стало всечерным.Осиновый пух - это большое событие весны. В это время поют соловьи,поют кукушки и иволги. Но тут же поют уже и летние подкрапивнички.Время вылета осинового пуха меня каждый раз, каждую весну чем-тоогорчает: растрата семян тут, кажется, больше даже, чем у рыб во времяикрометания, и это подавляет меня и тревожит.В то время, когда со старых осин летит пух, молодые переодеваются изсвоей коричневой младенческой одежды в зеленую, как деревенские девушки вгодовой праздник показываются на гулянье то в одном наряде, то в другом.После дождя горячее солнце создало в лесу парник с одуряющим ароматомроста и тления: роста березовых почек и молодой травы и тоже ароматного, нопо-другому, тления прошлогодних листьев. Старое сено, соломины,мочально-желтые кочки - все поростает зеленой травой. Позеленели и березовыесережки. С осин летят семена-гусеницы и виснут на всем. Вот совсем недавноторчала высоко прошлогодняя высокая густая метелка белоуса; раскачиваясь,сколько раз, наверное, она спугивала и зайца и птичку. Осиновая гусеницаупала на нее и сломила ее навсегда, и новая зеленая трава сделает ееневидимой, но это еще нескоро, еще долго будет старый желтый скелетодеваться, обрастать зеленым телом новой весны.Третий день уже сеет ветер осиной, а земля без устали требует всебольше и больше семян. Поднялся ветерок, и еще больше полетело семяносиновых. Вся земля закрыта осиновыми червяками. Миллионы семян ложатся, итолько немного из миллиона прорастет, и все-таки осинник вырастет вначалетакой густой, что заяц, встретив его на пути, обежит.Между маленькими осинками скоро начнется борьба корнями за землю иветвями за свет. Осинник начинает прореживаться, и когда достигнет высотыроста человека, заяц тут начнет ходить глодать кору. Когда подниметсясветолюбивый осиновый лес, под его пологом, прижимаясь робко к осинкам,пойдут теневыносливые елки, мало-помалу они обгонят осины, задушат своейтенью светолюбивое дерево с вечно трепещущими листьями...Когда погибнет весь осиновый лес и на его месте завоет сибирский ветерв еловой тайге, одна осина где-нибудь в стороне на поляне уцелеет, в нейбудет много дупел, узлов, дятлы начнут долбить ее, скворцы поселятся вдуплах дятлов, дикие голуби, синичка, белка побывает, куница. И, когдаупадет это большое дерево, местные зайцы придут зимой глодать кору, за этимизайцами - лисицы: тут будет звериный клуб. И так, подобно этой осине, надоизобразить весь связанный чем-то лесной мир.

    НЕДОВОЛЬНАЯ ЛЯГУШКА

Даже вода взволновалась, - вот до чего взыгрались лягушки. Потом онивышли из воды и разбрелись по земле: вечером было, - что ни шаг, то лягушка.В эту теплую ночь все лягушки тихонечко урчали и даже те урчали, ктобыл недоволен судьбой: в такую-то ночь стало хорошо и недовольной лягушке, иона вышла из себя и, как все, заурчала.

Гремел гром и шел дождь, и сквозь дождь лучило солнце и раскидываласьширокая радуга от края до края. В это время распускалась черемуха, и кустыдикой смородины над самой водой позеленели. Тогда из какой-то рачьей печурывысунул голову и шевельнул усом своим первый рак.

Звонкое, радостное утро. Первая настоящая роса. Рыба прыгала. На горетоковали два раздутых петуха, и с ними было шесть тетерок. Один петухобходил всех вокруг, как у оленей ирвас обходит своих важенок. Встретив напути другого петуха, он отгонял его и опять обходил и опять дрался.Вспыхнули в серых лесах ранние ивы - дерево, на котором цвет, как желтыепуховые цыплята, и пахнет все медом.

Там, где тогда мчались весенние потоки, теперь везде потоки цветов.И мне так хорошо было пройтись по этому лугу; я думал: "Значит недаромнеслись весной мутные потоки".

    СОЛНЕЧНАЯ ОПУШКА

На рассвете дня и на рассвете года все равно: опушка леса являетсяубежищем жизни.Солнце встает, и куда только ни попадет луч, - везде все просыпается, атам внизу, в темных глубоких овражных местах, наверное, спят часов до семи.У края опушки лен с вершок ростом и во льну - хвощ. Что это за дивовосточное - хвощ-минарет, в росе, в лучах восходящего солнца!

Когда обсохли хвощи, стрекозы стали сторожкими и особенно тенибоятся...

Если хочешь понять душу леса, найди лесной ручей и отправляйся берегомего вверх или вниз.Я иду берегом своего любимого ручья самой ранней весной. И вот что ятут вижу, и слышу, и думаю.Вижу я, как на мелком месте текущая вода встречает преграду в корняхелей, и от этого журчит о корни и распускает пузыри. Рождаясь, эти пузырибыстро мчатся и тут же лопаются, но большая часть их сбивается дальше унового препятствия в далеко видный белоснежный ком.Новые и новые препятствия встречает вода, и ничего ей от этого неделается, только собирается в струйки, будто сжимает мускулы в неизбежнойборьбе.Водная дрожь от солнца бросается тенью на ствол елки, на травы, и тенибегут по стволам по травам, и в дрожи этой рождается звук, и чудится, будтотравы растут под музыку, и видишь согласие теней.С мелкоширокого плеса вода устремляется в узкую приглубь, и от этойбесшумной устремленности вот и кажется будто вода мускулы сжала, а солнцеэто подхватывает, и напряженные тени струй бегут по стволам и по травкам.А то вот большой завал, и вода как бы ропщет, и далеко слышен этотропот и переплеск. Но это не слабость, и не жалоба, не отчаяние, вода этихчеловеческих чувств вовсе не знает, каждый ручей уверен в том, что добежитдо свободной воды, и далее если встретится гора, пусть и такая, как Эльбрус,он разрежет пополам Эльбрус, а рано ли, поздно ли добежит...Рябь же на воде, схваченная солнцем, и тень, как дымок, перебегаетвечно по деревьям и травам, и под звуки ручья раскрываются смолистые почки,и травы поднимаются из-под воды и на берегах.А вот тихий омут с поваленным внутрь его деревом; тут блестящиежучки-вертунки распускают рябь на тихой воде.Под сдержанный ропот воды струи катятся уверенно и на радости не могутне перекликнуться: сходятся могучие струи в одну большую и, встречаясь,сливаются, говорят и перекликаются: это перекличка всех приходящих ирасходящихся струй.Вода задевает бутоны новорожденных желтых цветов, и так рождаетсяводная дрожь от цветов. Так жизнь ручья проходит то пузырями и пеной, а то врадостной перекличке среди цветов и танцующих теней.Дерево давно и плотно легло на ручей и даже позеленело от времени, норучей нашел себе выход под деревом и быстриком, с трепетными тенями бьет ижурчит.Некоторые травы уже давно вышли из-под воды и теперь на струе постояннокланяются и отвечают вместе и трепету теней и ходу ручья.Пусть завал на пути, пусть! Препятствия делают жизнь: не будь их, водабы безжизненно сразу ушла в океан, как из безжизненного тела уходитнепонятная жизнь.На пути явилась широкая, приглубная низина. Ручей, не жалея воды,наполнил ее и побежал дальше, оставляя эту заводь жить своей собственнойжизнью.Согнулся широкий куст под напором зимних снегов и теперь опустил вручей множество веток, как паук, и, еще серый, насел на ручей и шевелитвсеми своими длинными ножками.Семена елей плывут и осин.Весь проход ручья через лес - это путь длительной борьбы, и таксоздается тут время.И так длится борьба, и в этой длительности успевает зародиться жизнь имое сознание.Да, не будь этих препятствий на каждом шагу, вода бы сразу ушла и вовсебы не было жизни-времени.В борьбе своей у ручья есть усилие, струи, как мускулы, скручиваются,но нет никакого сомнения в том, что рано ли, поздно ли он попадет в океан ксвободной воде, и вот это "рано ли, поздно ли" и есть самое-самое время,самая-самая жизнь.Перекликаются струи, напрягаясь у сжатых берегов, выговаривают свое:"рано ли", "поздно ли". И так весь день и всю ночь журчит это "рано ли,поздно ли". И пока не убежит последняя капля, пока не пересохнет весеннийручей, вода без устали будет твердить: "Рано ли, поздно ли мы попадем вокеан".По заберегам отрезана весенняя вода круглой лагункой, и в ней осталасьот разлива щучка в плену.А то вдруг придешь к такому тихому месту ручья, что слышишь, как навесь-то лес урчит снегирь и зяблик шуршит старой листвой.А то мощные струи, весь ручей в две струи под косым углом сходится ивсей силой своей ударяет в кручь, укрепленную множеством могучих корнейвековой ели.Так хорошо было, что я сел на корни и, отдыхая, слышал, как там внизу,под кручей, перекликались уверенно могучие струи, они пе-ре-кли-кались всвоем "рано ли, поздно ли".В осиновой мелочи расплескалась вода, как целое озеро, и, собравшись водном углу, стала падать с обрыва высотой в метр, и от этого стало бубнитьдалеко. Так Бубнило бубнит, а на озерке тихая дрожь, мелкая дрожь, и тесныеосинки, опрокинутые там под водой, змейками убегают вниз беспрерывно и немогут убежать от самих себя.Привязал меня ручей к себе, и не могу я отойти в сторону, скучностановится.Вышел на какую-то лесную дорогу, и тут теперь самая низенькая трава,такая зеленая, сказать - почти ядовитая, и по бокам две колеи, переполненныеводой.На самых молодых березках зеленеют и ярко сияют ароматной смолой почки,но лес еще не одет, и на этот еще голый лес в нынешнем году прилетелакукушка: кукушка на голый лес - считается нехорошо.Вот уже двенадцатый год, как я рано, неодетой весной, когда цветет

thelib.ru

Пришвин Михаил Михайлович. Зеленый шум (Сборник)

   На моих глазах маленькое озеро под деревом прорвало, поток под снегом понесся к дороге, ставшей теперь плотиной. Новорожденный поток был такой силы, что дорогу-плотину прорвало, и вода помчалась вниз по сорочьему царству к речке. Ольшаник у берега речки был затоплен, с каждой ветки в заводь падали капли и давали множество пузырей. И все эти пузыри, медленно двигаясь по заводи к потоку, вдруг там срывались и неслись по реке вместе с пеной.   В тумане то и дело показывались, пролетая, какие-то птички, но я не мог определить, какие это. Птички на лету пищали, но за гулом реки я не мог понять их писка. Они садились вдали на группу стоявших возле реки деревьев. Туда я направился узнать, какие это к нам гости так рано пожаловали из теплых краев.   Под гул потока и музыку звонких капель я, как бывает это и при настоящей человеческой музыке, завертелся мыслью о себе, вокруг своего больного места, которое столько лет не может зажить...   Я очнулся, услыхав песнь зяблика. Ушам своим не поверил, но скоро понял, что те птички, летевшие из тумана, те ранние гости - были всё зяблики. Тысячи зябликов всё летели, всё пели, садились на деревья и во множестве рассыпались по зяби, и я в первый раз понял, что слово "зяблик" происходит от "зяби". Но самое главное при встрече с этими желанными птичками был страх, - что, будь их поменьше, я, думая о себе, очень возможно, и вовсе бы их пропустил.   Так вот, - раздумывал я, - сегодня я пропущу зябликов, а завтра пропущу хорошего живого человека, и он погибнет без моего внимания. Я понял, что в этой моей отвлеченности было начало какого-то основного большого заблуждения.   НЕВЕДОМОМУ ДРУГУ   Солнечно-росистое это утро, как неоткрытая земля, неизведанный слой небес, утро такое единственное, никто еще не вставал, ничего никто не видал, и ты сам видишь впервые.   Допевают свои весенние песни соловьи, еще сохранились в затишных местах одуванчики, и, может быть, где-нибудь в сырости черной тени белеет ландыш. Соловьям помогать взялись бойкие летние птички - подкрапивники, и особенно хороша флейта иволги. Всюду беспокойная трескотня дроздов, и дятел очень устал искать живой корм для своих маленьких, присел вдали от них на суку просто отдохнуть.   Вставай же, друг мой! Собери в пучок лучи своего счастья, будь смелей, начинай борьбу, помогай солнцу! Вот слушай, и кукушка взялась тебе помогать. Гляди, лунь плывет над водой: это же не простой лунь, в это утро он первый и единственный, и вот сороки, сверкая росой, вышли на дорожку, - завтра так точно сверкать они уже не будут, и день-то будет не тот, - и эти сороки выйдут где-нибудь в другом месте. Это утро единственное, ни один человек его еще не видел на всем земном шаре: только видишь ты и твой неведомый друг.   И десятки тысяч лет жили на земле люди, копили, передавая друг другу, радость, чтобы ты пришел, поднял ее, собрал в пучки ее стрелы и обрадовался. Смелей же, смелей!   И опять расширится душа: елки, березки, - и не могу оторвать своих глаз от зеленых свечей на соснах и от молодых красных шишек на елках. Елки, березки, до чего хорошо!   ЛЯГУШКИ ОЖИЛИ   Ночью мы сели в шалаш с круговой уткой. На заре хватил мороз, вода замерзла, я совершенно продрог, день ходил сам не свой, к вечеру стало трепать. И еще день я провел в постели, как бы отсутствуя сам и предоставляя себя делу борьбы живота и смерти. На рассвете третьего дня мне привиделся узорчатый берег Плещеева озера и у частых мысков льда на голубой воде белые чайки. Было и в жизни точно так, как виделось во сне. И до того хороши были эти белые чайки на голубой воде и так впереди много было всего прекрасного: я увижу еще и все озеро освобожденным ото льда, и земля покроется зеленой травой, березы оденутся, услышим первый зеленый шум.   Еще вчера повернуло на тепло и был слышен легкий раскат отдаленного грома.   Я, слабый от борьбы за жизнь, но счастливый победой, встал с постели и увидел в окно, что вся лужайка перед домом покрыта разными мелкими птицами: много было зябликов, все виды певчих дроздов, серых и черных, рябинники, белобровики, - все бегали по лужайке в огромном числе, перепархивали, купались в большой луже. Был валовой прилет певчих птиц.   Собаки наши, привязанные к деревьям, вдруг почему-то залаяли и как-то глупо смотрели на землю.   - Что гром-то наделал, - сказал сосед и указал нам в то место, куда смотрели собаки.   Сверкая мокрой спиной, лягушка скакала прямо на собак и, вот только бы им хватить, разминулась и направилась к большой луже.   Лягушки ожили, и это как будто наделал гром: жизнь лягушек связана с громом, - ударил гром - и лягушки ожили и уже прыгали, сверкая на солнце мокрыми спинами, и все туда - в эту большую лужу. Я подошел к ним, все они из воды высунулись посмотреть на меня: страшно любопытные!   На припеке много летает насекомых и сколько птиц на лужайке! Но сегодня, встав с постели, я не хочу вспоминать их названия. Сегодня я чувствую жизнь природы всю целиком, и мне не нужно отдельных названий. Со всей этой летающей, плавающей, бегающей тварью я чувствую родственную связь, и для каждой в душе есть образ-памятка, всплывающий теперь в моей крови через миллионы лет: все это было во мне, гляди только - и узнавай.   Просто, вырастая из чувства жизни, складываются сегодня мои мысли: на короткое время я расстался по болезни с жизнью, утратил что-то и вот теперь восстанавливаю. Так миллионы лет тому назад нами были утрачены крылья, такие же прекрасные, как у чаек, и оттого, что это было очень давно, мы ими теперь так сильно любуемся.   Мы потеряли способность плавать, как рыба, и качаться на черенке, прикрепленном к могучему стволу дерева, и носиться из края в край семенными летучками, и все это нам нравится, потому что это все наше, только было очень, очень давно. Мы в родстве со всем миром, мы теперь восстанавливаем связь силой родственного внимания и тем самым открываем свое же личное в людях другого образа жизни, даже в животных, даже в растениях.   К полудню, когда, как и вчера, слегка прогремело, полил теплый дождь. В один час лед на озере из белого сделался прозрачным, принял в себя, как вода заберегов, синеву неба, так что все стало похоже на цельное озеро.   В лесу на дорожках после заката поднимался туман, и через каждые десять шагов взлетала пара рябчиков. Тетерева бормотали всей силой, весь лес бормотал и шипел. Потянули и вальдшнепы.   В темноте, в стороне от города, были тройные огни: наверху голубые звезды, на горизонте более крупные желтые жилые городские огни и на озере огромные, почти красные лучи рыбаков. Когда некоторые из этих огней приблизились к нашему берегу, то показался и дым и люди с острогами, напоминающие фигуры с драконами на вазах Оливии и Пантикапеи.   ПЕРВЫЙ СОЛОВЕЙ   При выезде из реки в озеро, в этом уреве, в лозиновых кустах вдруг рявкнул водяной бык, эта большая серая птица - выпь, ревущая, как животное с телом, по крайней мере, гиппопотама. Озеро опять было совершенно тихое и вода чистая - оттого, что за день ветерок успел уже все эти воды умыть. Малейший звук на воде был далеко слышен.   Водяной бык вбирал в себя воду, это было отчетливо слышно, и потом "ух!" на всю тишину ревом, раз, два и три; помолчит минут десять и опять "ух"; бывает до трех раз, до четырех - больше шести мы не слыхали.   Напуганный рассказом в Усолье, как один рыбак носился по озеру, обняв дно своей перевернутой волнами вверх дном долбленки, я правил вдоль тени берега, и мне казалось - там пел соловей. Где-то далеко, засыпая, прогомонили журавли, и малейший звук на озере был слышен у нас на лодке: там посвистывали свиязи, у чернетей была война, и потом был общий гомон всех утиных пород, где-то совсем близко топтал и душил свою самку кряковой селезень. Там и тут, как обманчивые вехи, вскакивали на воде шеи гагар и нырков. Показалось на розовом всплеске воды белое брюхо малой щуки и черная голова схватившей ее большой.   Потом все небо покрылось облаками, я не находил ни одной точки, чтобы верно держаться, и правил куда-то все влево, едва различая темнеющий берег. Каждый раз, как ухал водяной бык, мы принимались считать, дивясь этому звуку и загадывая, сколько раз ухнет. Было удивительно слышать эти звуки очень отчетливо за две версты, потом за три, и так все время не прекращалось и за семь верст, когда уже слышалось отчетливо пение бесчисленных соловьев Гремячей горы.   МАЙСКИЕ ЖУКИ   Еще не отцвела черемуха, и ранние ивы еще не совсем рассеяли свои семена, а уж и рябина цветет, и яблоня, и желтая акация, - все догоняет друг друга, все разом цветет этой весной.   Начался массовый вылет майских жуков.   Тихое озеро по раннему утру все засыпано семенами цветущих деревьев и трав. Я плыву, и след моей лодки далеко виден, как дорога по озеру. Там, где утка сидела, - кружок, где рыба голову показала из воды, - дырочка.   Лес и вода обнялись.   Я вышел на берег насладиться ароматом смолистых листьев. Лежала большая сосна, очищенная от сучьев до самой вершины, и сучья тут же валялись, на них еще лежали сучья осины и ольхи с повялыми листьями, и все это вместе, все эти поврежденные члены деревьев, тлея, издавали приятнейший аромат на диво животным тварям, не понимающим, как можно жить и даже умирать, благоухая.   ГРОЗА   К обеду поднялся очень сильный ветер, и в частом осиннике, еще не покрытом листьями, стволики стучали друг о друга, и это было тревожно слушать. Вечером началась гроза довольно сильная Лада от страха забралась ко мне под кровать. Она вовсе обезумела, и это продолжалось у нее всю ночь, хотя гроза уже и прошла. Только утром в шесть часов я вытащил ее на двор и показал, какая хорошая, свежая утренняя погода. Тогда она быстро пришла в себя.   ОТЦВЕТАЕТ ЧЕРЕМУХА   По лопухам, по крапиве, по всякой зеленой траве рассыпались белые лепестки: отцветает черемуха. Зато расцвела бузина и под нею внизу земляника. Некоторые бутоны ландышей тоже раскрылись, бурые листья осин стали неясно-зелеными, взошедший овес зелеными солдатиками расставился по черному полю. В болотах поднялась высоко осока, дала в темную бездну зеленую тень, по черной воде завертелись жучки-вертунки, полетели от одного зеленого острова осоки к другому голубые стрекозы.   Иду белой тропой по крапивной заросли, так сильно пахнет крапивой, что все тело начинает чесаться. С тревожным криком семейные дрозды гонят дальше и дальше от своих гнезд хищную ворону. Все интересно: каждая мелочь в жизни бесчисленных тварей рассказывает о брачном движении всей жизни на земле.   СУКОВАТОЕ БРЕВНО   Пыльца цветущих растений так засыпала лесную речку, что в ней перестали отражаться береговые высокие деревья и облака. Весенний переход с берега на берег по суковатому бревну висит так высоко, что упадешь и расшибешься.   Никому он не нужен теперь, этот переход, речку можно переходить просто по камешкам. Но белка идет там и во рту несет что-то длинное. Остановится, поработает над этим длинным, может быть, поест - и дальше. В конце перехода я пугнул ее в надежде, что она выронит добычу, и я рассмотрю, что это такое, или, может быть, она вскочит на осину. Белка, вспугнутая, действительно бросилась вверх по осине вместе с добычей, но не задержалась, а большим полетом с самой верхушки перелетела вместе с добычей на елку и там спряталась в густоте.   ОСИНОВЫЙ ПУХ   Снимал жгутики с осины, распускающие пух. Против ветра, солнца, как пушинки, летели пчелы, не разберешь даже - пух или пчела, семя ли растения летит для прорастания или насекомое летит за добычей.   Так тихо, что за ночь летающий осиновый пух осел на дороги, на заводи, и все это словно снегом покрыто. Вспомнилась осиновая роща, где пух в ней лежал толстым слоем. Мы его подожгли, огонь метнулся по роще, и стало все черным.   Осиновый пух - это большое событие весны. В это время поют соловьи, поют кукушки и иволги. Но тут же поют уже и летние подкрапивнички.   Время вылета осинового пуха меня каждый раз, каждую весну чем-то огорчает: растрата семян тут, кажется, больше даже, чем у рыб во время икрометания, и это подавляет меня и тревожит.   В то время, когда со старых осин летит пух, молодые переодеваются из своей коричневой младенческой одежды в зеленую, как деревенские девушки в годовой праздник показываются на гулянье то в одном наряде, то в другом.   После дождя горячее солнце создало в лесу парник с одуряющим ароматом роста и тления: роста березовых почек и молодой травы и тоже ароматного, но по-другому, тления прошлогодних листьев. Старое сено, соломины, мочально-желтые кочки - все поростает зеленой травой. Позеленели и березовые сережки. С осин летят семена-гусеницы и виснут на всем. Вот совсем недавно торчала высоко прошлогодняя высокая густая метелка белоуса; раскачиваясь, сколько раз, наверное, она спугивала и зайца и птичку. Осиновая гусеница упала на нее и сломила ее навсегда, и новая зеленая трава сделает ее невидимой, но это еще нескоро, еще долго будет старый желтый скелет одеваться, обрастать зеленым телом новой весны.   Третий день уже сеет ветер осиной, а земля без устали требует все больше и больше семян. Поднялся ветерок, и еще больше полетело семян осиновых. Вся земля закрыта осиновыми червяками. Миллионы семян ложатся, и только немного из миллиона прорастет, и все-таки осинник вырастет вначале такой густой, что заяц, встретив его на пути, обежит.   Между маленькими осинками скоро начнется борьба корнями за землю и ветвями за свет. Осинник начинает прореживаться, и когда достигнет высоты роста человека, заяц тут начнет ходить глодать кору. Когда поднимется светолюбивый осиновый лес, под его пологом, прижимаясь робко к осинкам, пойдут теневыносливые елки, мало-помалу они обгонят осины, задушат своей тенью светолюбивое дерево с вечно трепещущими листьями...   Когда погибнет весь осиновый лес и на его месте завоет сибирский ветер в еловой тайге, одна осина где-нибудь в стороне на поляне уцелеет, в ней будет много дупел, узлов, дятлы начнут долбить ее, скворцы поселятся в дуплах дятлов, дикие голуби, синичка, белка побывает, куница. И, когда упадет это большое дерево, местные зайцы придут зимой глодать кору, за этими зайцами - лисицы: тут будет звериный клуб. И так, подобно этой осине, надо изобразить весь связанный чем-то лесной мир.   НЕДОВОЛЬНАЯ ЛЯГУШКА   Даже вода взволновалась, - вот до чего взыгрались лягушки. Потом они вышли из воды и разбрелись по земле: вечером было, - что ни шаг, то лягушка.   В эту теплую ночь все лягушки тихонечко урчали и даже те урчали, кто был недоволен судьбой: в такую-то ночь стало хорошо и недовольной лягушке, и она вышла из себя и, как все, заурчала.   ПЕРВЫЙ РАК   Гремел гром и шел дождь, и сквозь дождь лучило солнце и раскидывалась широкая радуга от края до края. В это время распускалась черемуха, и кусты дикой смородины над самой водой позеленели. Тогда из какой-то рачьей печуры высунул голову и шевельнул усом своим первый рак.   ЗВОНКОЕ УТРО   Звонкое, радостное утро. Первая настоящая роса. Рыба прыгала. На горе токовали два раздутых петуха, и с ними было шесть тетерок. Один петух обходил всех вокруг, как у оленей ирвас обходит своих важенок. Встретив на пути другого петуха, он отгонял его и опять обходил и опять дрался. Вспыхнули в серых лесах ранние ивы - дерево, на котором цвет, как желтые пуховые цыплята, и пахнет все медом.   РЕКИ ЦВЕТОВ   Там, где тогда мчались весенние потоки, теперь везде потоки цветов.   И мне так хорошо было пройтись по этому лугу; я думал: "Значит недаром неслись весной мутные потоки".   СОЛНЕЧНАЯ ОПУШКА   На рассвете дня и на рассвете года все равно: опушка леса является убежищем жизни.   Солнце встает, и куда только ни попадет луч, - везде все просыпается, а там внизу, в темных глубоких овражных местах, наверное, спят часов до семи.   У края опушки лен с вершок ростом и во льну - хвощ. Что это за диво восточное - хвощ-минарет, в росе, в лучах восходящего солнца!   * * *   Когда обсохли хвощи, стрекозы стали сторожкими и особенно тени боятся...   ЛЕСНОЙ РУЧЕЙ   Если хочешь понять душу леса, найди лесной ручей и отправляйся берегом его вверх или вниз.   Я иду берегом своего любимого ручья самой ранней весной. И вот что я тут вижу, и слышу, и думаю.   Вижу я, как на мелком месте текущая вода встречает преграду в корнях елей, и от этого журчит о корни и распускает пузыри. Рождаясь, эти пузыри быстро мчатся и тут же лопаются, но большая часть их сбивается дальше у нового препятствия в далеко видный белоснежный ком.   Новые и новые препятствия встречает вода, и ничего ей от этого не делается, только собирается в струйки, будто сжимает мускулы в неизбежной борьбе.   Водная дрожь от солнца бросается тенью на ствол елки, на травы, и тени бегут по стволам по травам, и в дрожи этой рождается звук, и чудится, будто травы растут под музыку, и видишь согласие теней.   С мелкоширокого плеса вода устремляется в узкую приглубь, и от этой бесшумной устремленности вот и кажется будто вода мускулы сжала, а солнце это подхватывает, и напряженные тени струй бегут по стволам и по травкам.   А то вот большой завал, и вода как бы ропщет, и далеко слышен этот ропот и переплеск. Но это не слабость, и не жалоба, не отчаяние, вода этих человеческих чувств вовсе не знает, каждый ручей уверен в том, что добежит до свободной воды, и далее если встретится гора, пусть и такая, как Эльбрус, он разрежет пополам Эльбрус, а рано ли, поздно ли добежит...   Рябь же на воде, схваченная солнцем, и тень, как дымок, перебегает вечно по деревьям и травам, и под звуки ручья раскрываются смолистые почки, и травы поднимаются из-под воды и на берегах.   А вот тихий омут с поваленным внутрь его деревом; тут блестящие жучки-вертунки распускают рябь на тихой воде.   Под сдержанный ропот воды струи катятся уверенно и на радости не могут не перекликнуться: сходятся могучие струи в одну большую и, встречаясь, сливаются, говорят и перекликаются: это перекличка всех приходящих и расходящихся струй.   Вода задевает бутоны новорожденных желтых цветов, и так рождается водная дрожь от цветов. Так жизнь ручья проходит то пузырями и пеной, а то в радостной перекличке среди цветов и танцующих теней.   Дерево давно и плотно легло на ручей и даже позеленело от времени, но ручей нашел себе выход под деревом и быстриком, с трепетными тенями бьет и журчит.   Некоторые травы уже давно вышли из-под воды и теперь на струе постоянно кланяются и отвечают вместе и трепету теней и ходу ручья.   Пусть завал на пути, пусть! Препятствия делают жизнь: не будь их, вода бы безжизненно сразу ушла в океан, как из безжизненного тела уходит непонятная жизнь.   На пути явилась широкая, приглубная низина. Ручей, не жалея воды, наполнил ее и побежал дальше, оставляя эту заводь жить своей собственной жизнью.   Согнулся широкий куст под напором зимних снегов и теперь опустил в ручей множество веток, как паук, и, еще серый, насел на ручей и шевелит всеми своими длинными ножками.   Семена елей плывут и осин.   Весь проход ручья через лес - это путь длительной борьбы, и так создается тут время.   И так длится борьба, и в этой длительности успевает зародиться жизнь и мое сознание.   Да, не будь этих препятствий на каждом шагу, вода бы сразу ушла и вовсе бы не было жизни-времени.   В борьбе своей у ручья есть усилие, струи, как мускулы, скручиваются, но нет никакого сомнения в том, что рано ли, поздно ли он попадет в океан к свободной воде, и вот это "рано ли, поздно ли" и есть самое-самое время, самая-самая жизнь.   Перекликаются струи, напрягаясь у сжатых берегов, выговаривают свое: "рано ли", "поздно ли". И так весь день и всю ночь журчит это "рано ли, поздно ли". И пока не убежит последняя капля, пока не пересохнет весенний ручей, вода без устали будет твердить: "Рано ли, поздно ли мы попадем в океан".   По заберегам отрезана весенняя вода круглой лагункой, и в ней осталась от разлива щучка в плену.   А то вдруг придешь к такому тихому месту ручья, что слышишь, как на весь-то лес урчит снегирь и зяблик шуршит старой листвой.   А то мощные струи, весь ручей в две струи под косым углом сходится и всей силой своей ударяет в кручь, укрепленную множеством могучих корней вековой ели.   Так хорошо было, что я сел на корни и, отдыхая, слышал, как там внизу, под кручей, перекликались уверенно могучие струи, они пе-ре-кли-кались в своем "рано ли, поздно ли".   В осиновой мелочи расплескалась вода, как целое озеро, и, собравшись в одном углу, стала падать с обрыва высотой в метр, и от этого стало бубнить далеко. Так Бубнило бубнит, а на озерке тихая дрожь, мелкая дрожь, и тесные осинки, опрокинутые там под водой, змейками убегают вниз беспрерывно и не могут убежать от самих себя.   Привязал меня ручей к себе, и не могу я отойти в сторону, скучно становится.   Вышел на какую-то лесную дорогу, и тут теперь самая низенькая трава, такая зеленая, сказать - почти ядовитая, и по бокам две колеи, переполненные водой.   На самых молодых березках зеленеют и ярко сияют ароматной смолой почки, но лес еще не одет, и на этот еще голый лес в нынешнем году прилетела кукушка: кукушка на голый лес - считается нехорошо.   Вот уже двенадцатый год, как я рано, неодетой весной, когда цветет только волчье лыко, анемоны и примулы, прохожу этой вырубкой. Кусты, деревья, даже пни мне тут так хорошо знакомы, что дикая вырубка мне стала как сад: каждый куст, каждую сосенку, елочку обласкал, и они все стали моими, и это все равно, что я их посадил, это мой собственный сад.   Из этого своего "сада" я вернулся к ручью и смотрел тут на большое лесное событие: огромная вековая ель, подточенная ручьем, свалилась со всеми своими старыми и новыми шишками, всем множеством веток своих легла на ручей, и о каждую ветку теперь билась струйка и, протекая, твердила, перекликаясь с другими: "рано ли, поздно ли"...   Ручей выбежал из глухого леса на поляну и в открытых теплых лучах солнца разлился широким плесом. Тут вышел из воды первый желтый цветок, и, как соты, лежала икра лягушек, такая спелая, что через прозрачные ячейки просвечивали черные головастики. Тут же над самой водой носились во множестве голубоватые мушки величиной почти в блоху, и тут же падали в воду, откуда-то вылетали и падали, и в этом, кажется, и была их короткая жизнь. Блестящий, как медный, завертелся на тихой воде жучок водяной, и наездник скакал во все стороны и не шевелил даже воду. Лимонница, большая и яркая, летела над тихой водой. Маленькие лужицы вокруг тихой заводи поросли травой и цветами, а пуховые вербочки на ранней иве процвели и стали похожи на маленьких цыплят в желтом пуху.   Что такое случилось с ручьем? Половина воды отдельным ручьем пошла в сторону, другая половина в другую. Может быть, в борьбе своей за веру в свое "рано ли, поздно ли" вода разделилась: одна вода говорила, что вот этот путь раньше приведет к цели, другая в другой стороне увидела короткий путь, и так они разошлись, и обежали большой круг, и заключили большой остров между собой, и опять вместе радостно сошлись и поняли: нет разных дорог для воды, все пути рано ли, поздно ли непременно приведут ее в океан.   И глаз мой обласкан, и ухо все время слышит: "рано ли, поздно ли", и аромат смолы тополей и березовой почки - все сошлось в одно, и мне стало так, что лучше и быть не могло, и некуда мне было больше стремиться. Я опустился между корнями дерева, прижался к стволу, лицо повернул к теплому солнцу, и тогда пришла моя желанная минута.   Ручей мой пришел в океан.   РОМАШКА   Радость какая! На лугу в лесу встретилась ромашка, самая обыкновенная "любит - не любит". При этой радостной встрече я вернулся к мысли о том, что лес раскрывается только для тех, кто умеет чувствовать к его существам родственное внимание. Вот эта первая ромашка, завидев идущего, загадывает "любит - не любит?". "Не заметил, проходит не видя, не любит, любит только себя. Или заметил... О, радость какая: он любит! Но если он любит, то как все хорошо: если он любит, то может даже сорвать".   КРАСНЫЕ ШИШКИ   Росы холодные и свежий ветер днем умеряют летний жар. И только потому еще можно ходить в лесу, а то бы теперь видимо-невидимо было слепней днем, а по утрам и по вечерам комаров. По-настоящему теперь бы время мчаться обезумевшим от слепней лошадям в поле прямо с повозками.   В свежее солнечное утро иду я в лес полями. Рабочие люди спокойно отдыхают, окутываясь паром своего дыхания. Лесная лужайка вся насыщена росой холодной, насекомые спят, многие цветы еще не раскрывали венчиков. Шевелятся только листья осины, с гладкой верхней стороны листья уже обсохли, на нижней бархатная роса держится мелким бисером.   - Здравствуйте, знакомые елочки, как поживаете, что нового?   И они отвечают, что все благополучно, что за это время молодые красные шишки дошли до половины настоящей величины. Это правда, это можно проверить: старые пустые рядом с молодыми висят на деревьях.   Из еловых пропастей я поднимаюсь к солнечной опушке, по пути в глуши встречается ландыш, он еще сохранил всю свою форму, но слегка пожелтел и больше не пахнет.   ЦВЕТУЩИЕ ТРАВЫ   Как рожь на полях, так в лугах тоже зацвели все злаки, и когда злачинку покачивало насекомое, она окутывалась пыльцой, как золотым облаком.   Все травы цветут и даже подорожники, - какая трава подорожник, а тоже весь в белых бусинках.

thelib.ru


Смотрите также